Как сочен звук у строк тугих... :: Персона

Глава 1
Подарок судьбы
Командировки бывают плановые и «пожарные».
— Завтра утром поедешь в Запорожье и возьмешь интервью у Игоря Губермана. Вот мобильный телефон его импресарио...

Такое редакционное задание я получил в десять часов вечера.
У какого Губермана? У того самого Игоря Губермана?! Диссидента и поэта, известного своими гариками, острыми и тонкими, как лезвие, лаконичными, как стук вагонных колес, и бьющих по человеческим порокам винтовкой с оптическим прицелом?..

— У тебя будет максимум десять минут, подготовь вопросы. Встреча в 13.00, в ресторане около памятника Ленину...

Ночью мне приснилось, будто я иду по широкому проспекту, и вдруг слышу за собой невероятно тяжелые шаги и мощное сопение. Поворачиваю голову, а меня семимильными шагами догоняет гранитный Ленин. Я бегу от него, но убежать не могу. И тут Ильич гробовым голосом произносит: «А ты знаешь отчество Губермана? Как же ты собираешься с ним общаться?»

Проснулся утром, вспомнил кошмарный сон и подумал, что действительно не знаю отчества поэта.
Импресарио зовут Геннадий Мусин. Он долго объяснял по телефону, как найти ресторан, но через минуту я его уже слушал вяло, так как понял, что эти его «налево-направо» меня еще больше запутывают.

И только в автобусе я немного расслабился и подумал: «А ведь это подарок судьбы. Через два часа я буду общаться с одним из самых остроумных людей СНГ и Израиля. Лишь бы встреча эта действительно состоялась».

Глава 2
Пунктир жизни (автобиография)
«С радостью хочу начать с того, что я — коренной москвич, шестьдесят пять лет тому назад родившийся в Харькове. Я думаю, что мама увезла меня туда рожаться, чтобы, не тревожа папу, сделать мне обрезание. Поскольку ровно на восьмой день я уже вернулся в Москву с отрезанным — так шутили впоследствии — путем в аспирантуру. Впрочем, это ни моих родителей, ни тем более меня тогда отнюдь не волновало. До двух лет я не говорил, а объяснялся жестами — уже соседские родители стали бояться, что со мной общались их дети. Но потом я все-таки заговорил, а все, что умолчал, наверстываю до сих пор.

В школу меня отдали сразу во второй класс (я уже умел читать и писать), при поступлении мне учинили мелкий экзамен, я забыл, как пишется заглавная буква «д», и горько расплакался, но меня все же приняли. С тех пор я многие годы сладко плачу на сентиментальных кинофильмах — особенно про сельское хозяйство. А на закате очень тянет выпить. Два этих последствия от детской травмы породили во мне много лет спустя интерес к психологии, и про все, что слабо достоверно, я стал писать научно-популярные статьи и книги.

Но до этого я кончил школу, поступил в железнодорожный институт, обрел диплом инженера-электрика и много лет с омерзением работал по специальности. Однако образование зря не пропало: я соблазнил свою будущую жену мгновенной починкой выключателя у торшера в ее комнате. После чего мы погасили этот осветительный прибор и перешли к совместному ведению хозяйства... Я очень счастлив, а за жену не гарантирую, не спрашивал, уж очень она тонкий и тактичный человек, и правды все равно я не узнаю. А секрет нашего долгого душевного согласия мной давно уже раскрыт и обнародован: размер туфель жены — это год моего рождения, и наоборот, более глубокая причина вряд ли существует.

В семейной жизни я угрюм, неразговорчив, деспотичен, мелочен, капризен и брюзглив. Очевидно, именно поэтому все полагают, что в стихах я юморист. А я — типичный трагик, просто надо уметь это читать, но все предпочитают устоявшую репутацию.
Первый год по окончании института я работал в Башкирии машинистом электровоза, в силу чего на всю оставшуюся жизнь сохранил замашки пролетария: носки меняю редко и подозрителен к высоколобым очкарикам.

Жил я интересно и разнообразно, в силу чего заслужил возможность продолжить свое образование в тюрьме, лагере и ссылке. Сажали тогда, в сущности, всего по одной статье, она сполна выражала собой весь томик Уголовного кодекса: «Неадекватная реакция на заботу партии и правительства». А я действительно уже много лет портил своими стишками атмосферу глубокого удовлетворения, в которой пребывало население страны. Пять лет на этом гуманитарном факультете миллионов пошли мне на пользу, я советской власти очень благодарен. Кстати, в юности меня довольно часто били (поделом — я был еврей, тихоня и отличник) — этим сверстникам я тоже признателен, ибо физически с их помощью развился.

Благодаря двум детям (дочь и сын) мы с женой исполнили свой долг по воспроизведению человечества. Уже тринадцать лет мы все живем в Израиле, где нам жарко, опасно и замечательно хорошо. Здесь я смог воочию убедиться, что самая гениальная выдумка антисемитов — это миф о поголовной умности еврейского народа. Ох, если б это было так!
Много езжу выступать в разные страны, где наглядно вижу, что где нас нет, там тоже не чрезмерно хорошо. В силу этого я на склоне лет остаюсь оптимистом, сохраняя недоверчивую любовь к человечеству. Все остальное сказано в стихах, сопровождающих неровный пунктир моей жизни уже несколько десятков лет» (Игорь Губерман, июль 2001 г.).

Глава 3
Импресарио Геннадий
Ресторан я нашел почти сразу — на него указывал гранитный Ленин из моего сна. На входе здоровые охранники в черных костюмах. Подозрительно оглядывают мои джинсы из магазина «55/77» и не новую куртку.

— У меня здесь встреча... с импресарио Геннадием,— робко и немного нервно произношу я.
Бессловесный жест рукой в сторону парадных дверей. Я чувствую себя фермером, случайно оказавшимся на «Титанике». Внутри от богатства интерьера это чувство усиливается.
— Игорь Миронович еще в дороге, у него вчера было выступление в Донецке, присаживайтесь, заказывайте,— произносит единственный посетитель в зале. Это Геннадий.

Он настоящий импресарио, точно такой, каких показывают в кино: тоненькие ровные усики, такая же тоненькая аккуратная бородка, вальяжность в движениях, легкость в общении и повязанный интеллигентным узлом поверх полосатого джемпера шарф. Хозяйка ресторана с ним на «ты». Они о чем-то шутят, кого-то обсуждают, а я пью зеленый чай («хватило бы командировочных на обратную дорогу»).

Геннадий рассказал, что возглавляет концертное агентство. 70% выступлений в Запорожье известных театров, писателей, актеров, танцоров, музыкантов организовывает его агентство. Выступление Игоря Губермана (в этот же день в ДК «Днепроспецсталь») он устраивает уже четвертый раз. Всегда аншлаг. И в этот раз все билеты уже распроданы.

— Я еще ничего не говорил Губерману о вас, но думаю, что когда я ему скажу, что вы специально приехали за сто километров, то он не будет возражать,— сообщает Геннадий.
Я надеюсь.

Через несколько минут к нам присоединяются две журналистки и фотограф.
— Девочки, вы не будете против, если к вам присоединится ваш коллега из Никополя? — спрашивает у них Геннадий.
Мои запорожские коллеги утвердительно кивают, но я вижу, что им эта идея не очень по душе.

Глава 4
«Господь Бог открыл клетку, и люди поехали»
— У кого-то найдется расческа, а то я свою где-то потерял? — увидев снимающего фотографа и поправляя непослушные воздушные волосы, произнес Губерман.

Невысокого роста, в простой недорогой одежде, карман рубашки оттопыривают две авторучки и записная книжка, движения неторопливые, внимательный взгляд карих глаз.

«О времени и о себе» — так можно было бы назвать нашу беседу. Дабы сэкономить газетное место, я не буду писать вопросы, а предлагаю вашему вниманию выдержки из ответов поэта:
— ...Ни на какие политические события я не откликаюсь. Неинтересно это... Про любовь пишу, про мужчин, женщин, жизнь, смерть.

...У нас 8 Марта сместилось на День святого Валентина. Обычная пьянка была, как всегда. Про женщин так много гадостей наговорили... А вообще мы празднуем все праздники — русские, православные, советские, еврейские, кроме мусульманских, потому что на них никто не пьет.

...Я сейчас пишу книжку прозы, большой сборник стихов... Только что с художником Окунем написали книжку «Путеводитель по Израилю». Она выйдет весной в Питере. Чтобы было красивее, назвали ее «Путешествие по стране сионских мудрецов»...

...Не ищите в гариках какого-то особого размера, это обычные четверостишья. Пушкин такие писал. Во Франции они «катрены» назывались. Маршак говорил: «Лирические эпиграммы», что крайне неправильно. Есть гениальный автор четверостиший Донаминадо, на самом деле его фамилия Шполянский, питерский еврей, который эмигрировал, недавно снова вернулся в Россию...

...Те, кто остаются, говорят о том, что надо обязательно оставаться, те, кто уехал, говорят, что надо обязательно ехать. Общение на русском в Израиле не прерывается. Там 1,5 миллиона русскоговорящих и российская среда. Я не владею ивритом, но могу в автобусе спокойно билет купить, спросить, через сколько остановок будет рынок...

...Выезжаю два раза в год, остальное время сижу дома, ничего не делаю, вот, кофе пью, курю, книги читаю, заядлый читатель. Выступления в Израиле бывают, но крайне редко, старенький стал, надоел, наверное... Сейчас новых репатриантов «кот наплакал»... Я знаю людей, которые в начале 90-х годов были подхвачены волной эмиграции и сейчас горько об этом жалеют. Господь Бог открыл клетку, и люди поехали...

...Самый сильный музей, который меня больше всего потряс, хотя я видел и Лувр, и Прадо, это музей памяти зэков в Магадане. Он возник благодаря неимоверным усилиям директора городского краеведческого музея... Там лежат покореженная миска, из которой ел зэк, ложка, лопата, кирка, отбойный молоток, рваный полусгоревший ватник, который не греет, и наколенники. Это чисто магаданское изобретение. Ни в каких других лагерях их не было. Дело в том, что забои, в которых работали зэки, были настолько узкие, что человек там работал, скорчивших на коленях, десять часов в день. И наколенники очень спасали ноги.

Смотришь на все это и кажется, что это какая-то вымершая цивилизация. Была и ушла. И хотя все эти предметы накрыты стеклом, но стоит такой невероятный знакомый мне запах зоны, что мне там стало плохо. Я вышел, покурил и только потом вернулся досмотреть. Если бы такие музеи были в Воркуте, Ухте, Решетах и в других местах, где располагались большие лагеря, то думаю, что история России имела бы другой облик. Молодые люди сейчас не читают, им, кроме Интернета, неоткуда узнать об этом, и всем сейчас на это наплевать. После такого музея человеку не будет наплевать. По сравнению с этим залом залы первобытных культур выглядят совершенно комфортными...

...У вас сейчас в Украине чудовищная свобода слова, граничащая с беспределом. А в России свобода, наоборот, чудовищно ужата и практически свободных газет не осталось...
...По дороге мы проезжали Константиновку и видели «трупы» гигантских заводов. Там нужно срочно снимать фильм «Сталкер». Чудовищное зрелище, как будто пронеслась война. Руины вдоль дороги, брошенные дома, выбитые стекла, через которые гуляет ветер...

...Кризис — это не Божий суд. Кризис, который я наблюдаю в Америке, странах Европы, в Израиле — это полные пустяки с тем, что я вижу в России и в Украине. Здесь кризис не только финансовый... Те миллиарды, которые Россия получала от нефти, где-то валялись в Америке, вместо того, чтобы развивать инфраструктуру, модернизировать заводы, сделать хорошие дороги. Кстати, те заводы, которые я видел в Запорожье, достойны только того, чтобы их полностью разрушить и переплавить на металл. Я инженер по образованию и поэтому имею право так говорить. По сравнению с технологиями, которые есть в Европе и Америке — это начало 20 века. Полный архаизм... Это кризис технический, управленческий, психологический — он намного страшнее, глубже кризиса финансового...

Глава 5 (заключительная)
«На счастье»
Незаметно пролетели полчаса (хотя речь вначале шла о пяти-десяти минутах). Я поймал себя на мысли, что мне было приятно и радостно даже не оттого, что я так близко видел известного писателя и поэта, а оттого, что я за последние годы наконец-то встретил настоящего интеллигента. Их сейчас, к сожалению, так мало осталось.

«На счастье»,— подписал мне сборник стихов его автор.
Спасибо, Игорь Миронович. И вам я желаю счастья, крепкого здоровья и вдохновения. Радуйте нас новыми стихами.

Гарики на каждый день
***
Не в силах нас ни смех, ни грех
свернуть с пути отважного,
мы строим счастье сразу всех,
и нам плевать на каждого.
***
Из нас любой, пока не умер он,
себя слагает по частям
из интеллекта, секса, юмора
и отношения к властям.