Однажды я случайно встретил давнего приятеля, который познакомил меня со своим спутником. «Виталик,— просто представил он его.— кстати, пишет стихи». Я, естественно, полюбопытствовал, и он пообещал принести их.

Прошло несколько месяцев, пока судьба снова не свела нас. Он принес в редакцию стихи. И вот мы сидим, курим, знакомимся.
— Мне 33 года, коренной никопольчанин, разведен, детей нет,— сухо и коротко рассказывал он, словно давно заученный текст.— Закончил восьмилетнюю школу № 12 (сейчас это полная общеобразовательная школа.— Авт.), затем СПТУ-57 по специальности слесарь-монтажник. Работал на Южнотрубном заводе, прядильно-ниточном комбинате, а сейчас безработный, живу с мамой и младшей сестренкой.
— Погоди,— насторожился я,— уж очень стандартная получилась у тебя автобиография. Откуда стихи о страданиях, философские размышления, наконец, тюремная тематика?
— Оттуда,— Виталий вздохнул.— Правильно ты, корреспондент, догадался. Тюрьма сделала меня и философом, и поэтом. Девять лет и три месяца я просидел в Вахрушевской (Луганская обл.) исправительно-трудовой колонии усиленного режима за убийство. Судья дала мне двенадцать годиков, но освободился досрочно.
Ничего себе поворот! На мгновение я даже растерялся. Как, вот этот худенький, скромный паренек, который в нашей беседе приводит цитаты из Платона и Пушкина, свободно рассуждает о связи человека с космосом, да еще при этом занимается поэзией,— бывший заключенный?! И сидел не за мелкое воровство или хулиганство, а за убийство! А он... начал читать стихи:
Я видел в образах людей типичный маскарад чертей.
Они вели во тьме свой пир.
Их смех болото отразил. Копыта, головы свиней,
Мышей летучих, упырей,
Плевки верблюдов, рев быков, собачий лай, писк комаров...

Виталий читал стихи быстро, как будто боясь не успеть. А вот делился своими воспоминаниями, наоборот, неохотно, отрывочно. Мне все же медленно, словно распутывая узел тонкой лески, удалось вытянуть из его памяти то страшное для него время. Оказывается, это случилось еще 1 мая 1992 г. в г. Изюме (Харьковская обл.). Виталий два года как женился, был молод и счастлив, ему казалось, что ничто не может помешать осуществлению его мечты о сыне и достойной работе. Кроме того, Виталий любил петь и играть на гитаре, уже тогда пробовал даже сам сочинять песни. Возможно, все бы у него сложилось удачно, если бы...
Человечество всегда желало научиться предопределять свою судьбу, заглядывать в будущее. Недаром во все века так были популярны всевозможные гадалки и ведуньи. Если бы знать, в какой момент нужно остановиться, повернуть или предпринять шаги к тому, чтобы направить свою судьбу в нужное русло! Но, увы…
Когда мог предвидеть беду Виталий? Не тогда ли, когда уезжал на заработки из южного Никополя в восточный Изюм? Или когда предложил руку и сердце своей будущей жене Раисе? А может быть, тогда, когда вспомнил, что на дне его пакета с остатками продуктов праздничного пикника лежит кухонный нож? В одной из песен Бориса Гребенщикова есть такая строчка: «И мы идем вслепую в странных местах...». Мы, как маленькие слепые котята, ползаем у края пропасти, и только счастливчики не сваливаются вниз.
Итак, небольшая компания из шести человек— Виталий с супругой и их кумовья с детьми возвращались с праздничного пикника. На одной из улиц расстались. Виталий с кумом заскочили на минутку к приятелю, а когда начали догонять своих жен, то им навстречу на мотоцикле выехал бывший ухажер жены Виталия. Он не мог простить Виталию, что тот отбил у него девушку. Парень остановился и, несмотря на то, что мужчин было двое, начал оскорблять Виталия. Завязалась словесная перепалка. Женщины были слишком далеко, чтобы остановить мужчин. Ситуация накалилась. Парень достал железный прут и пошел на Виталия. Вот тут-то последний и вспомнил о ноже. Все произошло в одно мгновение. Лезвие вошло в грудную клетку по самую рукоятку и задело сердце. Кум побежал вызывать «скорую», а Виталий, еще находясь в шоковом состоянии, догнал жену, пришел с ней домой и только тогда сказал ей, что убил человека.
Возможно, суд признал бы действия Виталия как самооборону, но у убитого в Харьковской милиции оказались родственники. Это повлияло на приговор. Виталий решил, что не имеет права губить жизнь жене, и на редких свиданиях стал убеждать ее: «Ты еще молода, снова можешь выйти замуж, зачем тебе из-за меня гробить свою жизнь». Она возражала. И тогда, видно, в порыве благородства он решил обмануть ее, сказав, что у него есть тюремная жена. И только тогда она подала на развод. В народе говорят: «Судьба-злодейка придет, ноги сведет и руки свяжет».
Что видел, что пережил Виталий за девять лет тюремного заключения — невозможно представить.
— В тех стенах важно быть сильным не физически, а морально,— рассказывает мой собеседник.— Человек, пройдя следственный изолятор, допросы, суд, становится подобным пластилину. В лагере «режимники» (так зэки называют начальство) могут слепить из заключенного что угодно — стукача, шизофреника или же бездушного клыкастого пса, который по малейшему сигналу кинется на неугодного и вгрызется ему в горло. В лагере все живут по принципу: «Или ты, или тебя». Лагерь — это отлаженная система-машина, которая давит людей морально и физически.
Здесь мир меняет свои краски,
А чувства оживают вдруг.
Здесь люд подобен зверю в клетке,
И даже есть для них пастух.
Кого здесь только не увидишь,
У каждого своя судьба.
Здесь холод, голод, мор, болезни,
И бирка с номером нужна...

Только изучение Библии, буддизма, трудов академика Лосева и стихи спасали Виталия от тяжести махины-системы. Он был белой птицей в стае черных стервятников.
Ему повезло. Однажды в лагере появилась девушка-журналист из Луганской городской газеты «Пресс-шанс». Она писала статью о лагерных условиях жизни, искала интересные судьбы. Познакомилась с Виталием. В результате его стихи два раза публиковались в газете. После этого начальство лагеря стало благосклонно относиться к его увлечению чтением (вернее — отвлечению). Ему подарили подшивку журнала «Наука и жизнь», приносили книги, которые он просил.
Пройдут года, ты в руки лист возьмешь
И прочитаешь стих, быть может, улыбнувшись.
Я памятью к тебе опять явлюсь
Средь лунной ночи и в сияньи звездном.
Я ветром прилечу через года
И звонким ливнем постучусь в окно.

Так уж удивительно устроен человек. Он может жить среди озлобленных, озверевших людей, годами слушать один лишь мат и видеть маленький кусочек неба через проем зарешеченого окна и в то же время писать стихи о любви.
— Даже в клетке никто не может запретить человеку мыслить,— говорит Виталий.— У начальства на все случаи жизни для зэков припасена одна фраза: «А мы тебя сюда не звали». Жаловаться некому да и бесполезно. «Я хотел приобрести то, что я потерял — любовь». Меня посчитали за чокнутого, и это оказалось даже мне на руку: меня старались поменьше цеплять. А над моим стремлением к сочинительству лишь подтрунивали. Но в момент сильных душевных переживаний ко мне подходили, просили почитать что-нибудь, просто поговорить, мол, что там советуют твои книжки.
На мои вопросы: «Не жалеешь ли ты, что так получилось? Часто вспоминаешь ли лицо убитого? Был ли на его могиле? Как действовал бы в такой ситуации сейчас?» — Виталий ответил, что никогда не жалел о происшедшем, на могиле не был, с родственниками убитого не общался. Но случись с ним такая ситуация сейчас, он постарался бы убедить соперника словами.
А в конце нашего разговора Виталий философски подытожил:
— То, что было, того уже нет, а то, что будет, то еще не наступило.
Требования к вышедшим из заключения жесткие: Виталий не имеет права выезжать из Никополя. Каждый месяц он должен отмечаться в ГОВД. К нему в любой момент могут прийти домой с обыском. В лагере он заработал хроническую экзему кистей рук. Пожаловался, что долгое время не может устроиться на работу — сказывается его судимость, а он и не обижается, старается ко всему относиться философски. На мой вопрос: «Адаптировался ли ты к новой жизни?» — неожиданно для меня ответил:
— В лагере я чувствовал себя лучше... свободнее, что ли. Понимаешь, в лагере нет такого лицемерия, как на свободе. Там установлены определенные правила, по которым все и живут.
И самое удивительное признание, которое он решился сделать: оказывается, сейчас Виталий живет у своей матери... со своей бывшей женой Раисой. У нее двое детей от предыдущего брака. А еще у него есть мечта — издать сборник своих стихов и найти такой круг людей, с которыми мог бы свободно общаться, кто был бы ему близок по духу.
Прошел месяц. Меня закрутил водоворот повседневных дел, длинной чередой мелькали лица авторов и читателей. Разговор с Виталием осел на дне суетливых дней. Но однажды я снова случайно встретил его на улице. Лицо его светилось радостью. Он не говорил, а выпаливал слова:
— Приняли на работу слесарем в жэк!.. Мне с женой выделили комнату в общежитии… Я познакомился с классными ребятами, членами клуба книголюбов… среди них есть неплохие поэты…
Виталий пообещал занести в редакцию свои новые стихи, а я пожелал ему удачи.
Судьба сводила нас еще несколько раз. Он деловито рассказывал, как уже заправски меняет смесители и воюет с начальством. Сообщил, что участвует во всевозможных городских культурных мероприятиях. А его жена устроилась продавцом кваса.
Я слушал его и думал о том, что во всех случаях жизни можно и нужно оставаться человеком. И даже тюрьма не в силах помешать человеку быть чище духовно.
Но все же что-то меня в нем настораживало. Я долго не мог понять что, а затем осознал: глаза. Взгляд у Виталия, радовался он или печалился, всегда оставался холодным, металлическим. Взгляд человека, который в любую секунду готов кинуться в бой.
И я не ошибся. Через некоторое время узнал, что Виталия уволили из жэка. Стал, как говорится, качать права. Сам же он мне рассказал, что не захотел прогибаться и даже однажды бросил начальнику жэка в лицо свою зарплату.
— Давай я поговорю с начальником, объясню ему, что ты погорячился, может, снова примет тебя на работу,— сказал я ему.
— Нет,— категорично ответил он.— Там я работать больше не буду.
Виталий попробовал писать газетные статьи, но и здесь ему помешала его принципиальность. В конце концов, редактору надоело с ним спорить, и Виталий стал искать себе другое занятие.
— Тебе надо быть гибче,— посоветовал я ему как-то,— а то ты так и останешься ни с чем.
— Я не умею хитрить,— только и ответил он.
Прошло еще пару месяцев. О Виталии ничего не было слышно, и я решил зайти в общежитие. Дверь мне открыла Рая. Былую ее красоту затушировал тяжелый быт. Маленькая комнатка с поломанной скудной мебелью.
— А Виталий уже месяца два как сидит в лагере,— ошарашила она меня новостью.— Гостил у дяди в Одессе, а когда возвращался, вышел на привокзальную платформу на посадку поезда, закурил анашу и на свою беду предложил покурить двум стоящим рядом парням. А те оказались сотрудниками линейной милиции, только одеты были в гражданское. Вот и дали ему три года за наркотики. Как раз столько, сколько ему осталось сидеть в первый раз.
Рая показала последнее письмо, присланное Виталием из заключения. Он писал, что любит ее, что много читает, строит планы на будущее.
— Ну а ты как живешь? — спросил я женщину.
— Трудно. Торгую на рынке секонд-хэндом, работаю на хозяина, платит копейки. Помогает Виталия мама, присматривает за детьми, больше ведь у меня здесь никого нет. Будет совсем туго — поеду обратно в Змиев.
Уходил я от нее с тяжелым осадком на сердце. Вот еще одна судьба наперекосяк. Вряд ли Виталий, выйдя на свободу, устроится в этом лицемерном обществе. Но и волком всю жизнь быть не сможет. Может быть, ему действительно легче жить на зоне? А может быть, наше общество — это зона отчуждения?
Но ни весной, ни в летний зной
С себя я не стряхну
Тяжелый след прошедших лет,
Печаль и седину…

Виталий и Раиса. Могла ли их жизнь сложиться иначе?