Во время беседы я ни разу не взглянул на таймер диктофона, а когда увидел — ахнул. Мы разговаривали более двух часов. И при этом мне показалось, что Михаил Савельевич поведал лишь малую толику событий и перипетий своей тяжелой и в чем-то поучительной судьбы.
— Родился в Казахстане,— начал не спеша рассказывать пенсионер,— куда мои родители приехали еще до революции осваивать новые земли. У меня было два брата и сестра. После школы поступил в Красноярское фабрично-заводское училище, где выучился на сортировщика древесины. Уже в 19 лет мне доверили ответственную работу на лесопильном комбинате — определять сорт древесины. В те времена кубометр 1-го сорта стоил 100 рублей. Эта древесина использовалась в авиастроении и для производства дорогой мебели. Для сравнения: кубометр 3-го сорта стоил всего 5 рублей. Соответственно от сорта древесины зависело, сколько денег получит леспромхоз и заработную плату его рабочие. Поэтому всякое бывало — и угрожали, и взятки предлагали, да я всегда стоял на своем.
В 1940 году призвали в армию. Нас отправили в товарняках на Дальний Восток. Какие войска, где будем служить — ничего не сообщили. С поезда пересадили на теплоход и повезли мимо Курильских островов. Затем 60 км на лыжах по снегу и льду. При этом многие и на лыжи-то впервые стали. Те, что были посильнее и более тренированными, тащили новых товарищей буквально на себе.
Прибыли в засекреченную воинскую часть. И вот тут уже мы узнали, что из нас будут готовить морских десантников. Сейчас бы сказали: спецназ. Нас учили рукопашному бою, метко стрелять, долго находиться под водой, преодолевать высоту, быть выносливыми и сильными духом.
Мой первый бой и сейчас стоит перед глазами. Это было на Сахалине. Нам дали задание: расчистить плацдарм от японцев и выйти на указанную высоту. Всем выдали по фляге с 750 граммами спирта. И обтереться в случае обморожения можно, и рану промыть, да и просто согреться. Но многие мои боевые товарищи перед боем выпили для храбрости. Это стало для них роковой ошибкой. Ребята перестали контролировать себя и вставали под пули, кто с криком «За Машку!», а кто «За Сталина!». И тут же падали замертво. Геройство, конечно,— это хорошо, но бестолковое геройство — большая глупость.
Японцы стреляли из дотов, к которым трудно было подобраться, так как на вершине находились их снайперы. Но тут, к счастью, землю накрыло туманом, и мне удалось зайти к одному из дотов с тыла. А нам разведка еще раньше доложила, что у дотов есть так называемое отхожее место. Это такое маленькое окошко, закрытое жестью. Вот в него я и бросил гранату, а потом через люк проник с бойцами внутрь. Я, конечно, японцев за их ум уважаю, но странные они все же какие-то. Дело в том, что у солдат был приказ — что бы ни случилось, ни в коем случае не оборачиваться назад. Смотреть и стрелять только вперед. И они этот приказ исполняли словно марионетки. Когда мы ворвались внутрь, ни один японский солдат не обернулся…
В этом бою выжило только шестеро десантников, а я был сильно ранен — прострелили руку, ногу и еще одна пуля попала в бедро. Честно говоря, я думал, что навсегда останусь лежать на этой высоте. А дело было так…
Мы прыгнули в окоп, и тут я увидел направленное на меня дуло пистолета. Успел только подумать: «Все, конец». Раздались выстрелы. Но пуля, ударившись об ложе автомата, сменила траекторию полета и разорвалась. Стрелявший, думая, что убил противника, уже не обращал на меня внимания. А я, сцепив от боли и гнева зубы, выпустил в него всю обойму из автомата Дегтярева. 71 патрон. Буквально «перепилил» того японца.
Стал терять сознание. Меня взялся нести младший командир. Он был крепко выпивший, но тащил меня изо всей силы. Однако недалеко — шальная пуля попала ему в голову. Тут ко мне подполз санитар, перебинтовал раны и потащил меня к берегу.