Два дня назад мы отметили трагическую годовщину – 70-летие начала Великой Отечественной войны. Главный удар в этой войне приняли на себя простые солдаты, одним из которых был наш земляк Павел Васильевич Левитов. Сегодня мы предлагаем главу о нем из биографической книги «Без черновика», которую предоставил редакции его сын писатель Николай Левитов.

Папа родился в январе 1924 года в доме на Архиерейском переулке, который потом переименовали в переулок Советский, ведущий к подвесной дороге возле Шевченковского парка.

Отец семейства, дед Василий, преподавал в университете.

Папа воспитывался в читающей семье, где не пропускали ни одного литературного явления.

На фоне закрывающих зрение страниц с книжными текстами возникали собственные сюжеты. Стали расти стихи.

В доме книги занимали большую часть кубатуры.

Журнальные подшивки и приложения к «Ниве», «Вокруг света», все номера «Сатирикона» и «Нового Сатирикона» папа хранил на чердаке в сундуках, как пушкинский рыцарь – золотые монеты.

Духовные ценности в семье предпочитались всем остальным. Жили читая. Не замечали, какую одежду носят.

Месяц окончания средней школы совпал с началом войны. Мысль о поступлении в Московский литературный институт захлебнулась в горечи реальных событий. Вместо отъезда в Москву уехал на фронт.

Воевать ушел и старший брат. Средний брат с семьей и отцом оставались в оккупированном городе. Для них дни превратились в ночи, когда не видно сияния звезд. Домашние предметы приобретали новое значение. Делились на те, что годятся для растопки, и те, что нет. На бесценное тепло ушла мебель и библиотека, включая чердачные накопления. Только так удалось выжить.

До отправки на фронт папа успел увидеть войну в городе. Сидел с ребятами на склоне Днепра. Советские войска покидали Днепропетровск, как Наполеон русскую столицу – спешно и как будто навсегда, словно это было чужое место. Сжигая за собой мосты.Сжигая мосты – не метафора.

Вместе с друзьями папа видел, как при отступлении войск был взорван железнодорожный мост. Это было неожиданно, прямо на глазах, совсем близко. Но взорвали неудачно. Оторвавшись от своих опор, мост ровно поднялся в воздух и упал на то же место не развалившись. Немцы потом вошли по нему в город без затруднений.

По окончании войны папа остался служить в армии. Брать на службу было некого — поколение мальчиков, которым «посчастливилось» родиться в начале 20-х, забрала война. Из папиного класса в живых осталось несколько ребят. Демобилизовался он только в феврале 1947-го.

Город стоял в руинах, людей в нем было мало. Отец вернулся оттуда, где погибал каждый второй. Он оказался первым. Геройство здесь ни при чем, просто вытащил первый номер.

Каждый второй – тоже не метафора. На фронте папа воевал в артиллерии. На подступах к Берлину шли через всю Западную Европу. Немцы стремительно отступали.

Торопились этим воспользоваться, чтобы продвинуться как можно быстрей к Берлину. Шли без остановки день и ночь.

Спали на ходу. И это не метафора. Во взводах солдаты разбивались по тройкам. Тот, кто посредине, марширует вместе со всеми, но спит. Боковые его поддерживают. Через каждые полчаса среднего будят, и он становится боковым – поддерживать того, кто поддерживал его, чтобы тот поспал.

Это казалось невозможным, но отец говорил, что научился спать на ходу, и удавалось неплохо отдохнуть. Усталость была столь велика, что проваливался в сон мгновенно, а ноги сами собой шли по земле.

Пили солдатский чай. Срывали душистые, расцветающие по весне веточки с деревьев и бросали в кипяток вместо заварки. Он приобретал аромат и назывался чаем.

Самое страшное на войне, говорил папа, — артобстрел. Особенно если с обеих сторон. Земля горит, в воздухе фейерверки земляных комьев, лопаются уши, и кажется, что наступил конец света.

Даже к многочисленным трупам, усеивающим путь, привыкали. Лежит убитый солдат, упавший навзничь на дороге. По нему только что проехала колонна танков. Тело стало как блин, в палец толщиной. В двух шагах от него на бугорке сидят солдаты, едят из консервных баночек. Не обращают внимание. Думают о том, что живы и что все равно есть хочется.

Через многочисленные притоки рек протягивали понтонные мосты. Переправляли тяжелую артиллерию. Несколько взводов тащили гаубицы, за ними пешим ходом двигалась вся дивизия.

На одной из переправ где-то в кустах засел фашистский снайпер. Рассчитавшись на «первый-второй», разбились в две шеренги. Первый проскочил по мосту. Второй с простреленной грудью упал на середине моста в воду. Из первой шеренги еще один солдат добежал по мосту до противоположного берега. Из второй – был убит, как и стоящий перед ним товарищ.

Когда пробегал солдат из первого расчета, снайпер перезаряжал оружие. А солдату из второго расчета доставалась пуля.

Папа, как я уже говорил, оказался первым. Просто так получилось. Первая шеренга смотрела на вторую, обреченную на гибель. А те смотрели на них. И все молча. Номерами никто не менялся, в спасительную команду не просился.

Это война, а не рынок. Умирали без жалоб.

Папа рассказывал, что из стоящих в затылок двенадцати вторых номеров не выжил ни один. Они это ясно осознавали, но никто из шеренги не вышел. Просто согласились с тем, что надо умереть.

Это был конец войны. Немцы уже не строили никаких тактических планов по захвату чужих территорий. Пленных не брали. Отступая и понимая, что движутся в небытие, старались убить как можно больше наших солдат – из свирепого отчаяния утянуть их в небытие вместе с собой.

Убивали нечестно. Но война вообще бесчестная штука. Если воевать по правилам, получится саботаж.

Каждый год, отмечая День Победы как самый большой праздник в году, папа говорил, что ему являются лица его погибших на фронте товарищей. Отмахнуться от этого, забыть их невозможно.

Папа прошел всю войну до конца, участвовал в боях за Берлин, был ранен осколком мины. Привез домой множество наград – орденов, медалей, а также полевую сумку с некоторыми трофеями. Это были несколько пар наручных часов, благодаря которым первое время удалось выжить, меняя их на продукты, и еще одна серебряная ложка. Этой ложкой он пользовался последующие 55 лет, до конца жизни, на другую не меняя.

Ложку я сохранил, «съеденную», истончившуюся за полвека на треть. Простой потемневший металлический предмет в царапинах и неочищаемых пятнах. На обороте ее рукоятки слово «Linde» и маленькая пометка, что изготовлена она на заводе Круппа – крупнейшем литейном заводе Германии. К ложке есть предыстория.

Продвигаясь к Берлину, папина артиллерийская часть захватила небольшое предместье, оказавшееся замком Геринга. Замок пустовал – его обитатели в панике бежали. В этом бою отец не был ранен, но потерял свою ложку. Выпала из голенища сапога, где все солдаты обычно ее носили. Без ложки на фронте как без оружия. Во время привала с несколькими солдатами своего взвода исследовали окрестности.

Вошли и в замок Геринга. Папа поднялся на второй этаж, увидел огромный столовый зал. Открыл шкаф кухонной посуды. Из столовых предметов взял одну ложку и сунул в сапог вместо утерянной.

Ложка Геринга пережила своего владельца. Спустя десятилетия пережила и папу.

Папа ушел на фронт подростком. В таком возрасте я вообще не понимал, что такое война. Человек всю жизнь познает самого себя. Познает по обстоятельствам, которые ему подсовывает выпавшее на его судьбу время. Иногда поражается собственным возможностям.

Вспоминая отца, я размышляю обо всем поколении тех интеллигентных мальчиков, которым «досталась» война. Они все чем-то похожи и такими их сделала общая беда и ответственность за свою родину. Не суровость и агрессивность, а спокойствие и милосердие были присущи им.

Он был бесконфликтным человеком. И таким я видел его до конца дней. Органически не выносил ругань, бранные выражения, крикливые разбирательства. Был тихим и добрым. Всегда обезоруживал улыбкой. Презирал мстительность, всех всегда прощал.

Папа был интеллигентом. Часто вспоминая его, почему-то невольно нахожу в нем сходство с Булатом Окуджавой. Не внешнее, а некой лирической тональностью, что ли. Может, потому что они были одногодки, и это тональность всего поколения.

Но папино интеллигентное поведение на протяжении всех лет, что я имел счастье знать его, всегда так убедительно показывало мне то, что однажды озвучил Булат: интеллигент – противник насилия, самостоятельно мыслящий и уважающий личность.

Булат по-домашнему напевал под свою тихую гитару.
Оказалось, напел целую эпоху.

Мне кажется, папа спел свою земную жизнь с ним в унисон. И в унисон со своим стойким и терпеливым героическим поколением.