А он, гад такой, ну паук этот — хитрый да подлый. Ему бы только своего добиться, а на всех наплевать. Коварно так паутину свою плетет. И, главное, бесшумно так, терпеливо, настырно. Чтоб незаметно было, в уголочке.

И все больше, больше... А она, зараза, липкая — ну паутина эта. И, как нарочно, сладкая, видать. Ну так заманивает, гад такой. На нее всякие мушки-мошки соблазняются и влипают, конечно. Но ему это так — мелочь пузатая. Ему главное — паучиху заманить.

Потешиться. Вот его цель! Ни сил, ни времени не жалеет. Чтоб только, значит, в сети иезуитские заманить, привлечь своими фальшивыми сладостями. А потом уж потешаться по-мужицки, нагло довольствоваться ее слабостью, доверчивостью, кроткой девичьей невинностью. Ему б, негодяю проклятому, только ею попользоваться, а там — трава не расти. Охмуряет, чтоб в это свое логово паучье затащить. А она вся такая робкая, наивная, посопротивляется, поотнекивается, а потом — ну куда денешься? — отдается, значит, негодяю такому, падает в его хищные сластолюбивые объятия. А как дело сделано, как он свой коварный план исполнил, так брюхом вверх себе и откидывается — пресыщенный, довольный гад. Инстинкт у него такой, видите ли! Вот тут падшая в искушении паучиха и свой инстинкт включает, ну то есть эту — природу свою женскую. Накидывается на соблазнителя и как есть целиком его и пожирает. Потому, значит, зачала она паучат махоньких, а этот наглый хахаль ни ей, ни природе — он уже теперь без надобности. Заглатывает его, почти не разжевывая, а он только лапками своими напоследок дергает, удивленный да растерянный, гад такой. Вот, кажись, только-только этими лапками держал ее в любовных объятиях, а теперь, поди ж ты — дергает! А она, красавица наша, отрыгнет себе скромненько в сторонку после такого обильного ужина и зорко так по сторонам поглядывает — где, может, еще какой коварный соблазнитель заманить ее хочет, сети свои поганые расставляет в погоне за удовольствием. Природа!