«Для тех, кто любит жизнь, одной жизни мало» :: Такова жизнь

Я навел справки в городском совете ветеранов и выяснил, что действительно в этом списке фамилия Брандер не значится. Спустя несколько дней Генрих Давидович позвонил снова.
— Мне слава не нужна, просто не люблю, когда какую-либо работу делают для «галочки».
Вот так, слово за слово, мы и познакомились. У моего собеседника оказалась богатая биография. В разное время своей жизни этот человек был летчиком, театральным актером и врачом. Согласитесь, неожиданное сочетание профессий. Каждая из них претендует на исключительность. Такая смена профессий предполагает очень резкие повороты судьбы. Так и вышло.
Трехкомнатная квартира Брандера лишена большого достатка, но устроена со вкусом: на стенах множество картин на латиноамериканские темы, изящные дверцы массивного старинного шкафа охраняют покой таких же древних книг. Каждая вещь на своем месте. По квартире Генрих Давидович передвигается с помощью инвалидной коляски — левая нога его была ампутирована.
— Нинок, завари, пожалуйста, гостю кофе! — просит он жену. Зычный голос хозяина долетает до всех уголков квартиры. Мне на ум приходит его сходство с известным советским диктором радио Юрием Левитаном — такое же худощавое телосложение и «толстый» голос. Нина Ивановна заботливо накидывает на плечи мужа пуховый платок.
И пока она готовила кофе, я узнал, как судьба перекидывала ее мужа из глубин одной профессии в другую.
— Родился в Ростове-на-Дону в голодный 1922 год. До сих пор удивляюсь, как мои родители решились завести ребенка, будучи студентами: отец заканчивал медицинский институт, а мама — финансово-экономический. Она у меня, кстати, чистокровная украиночка, может быть, поэтому в доме у нас царил матриархат. С отличием окончил школу, а затем военно-авиационное училище, где получил специальность техника по обслуживанию самолетов. Во время войны переучился на летчика, успел сбить три немецких «мессершмитта», а в 1942 году под Сталинградом был сбит и мой самолет. Без сознания, обмороженного, с переломами рук и ног, трещиной черепа доставили в госпиталь. Отныне небо для меня стало закрытым.
Поступил в военный институт на кафедру иностранных языков. По окончании назначили начальником штаба отдельной роты земного обеспечения самолетовождения и наведения (локаторные станции). В этом звании прослужил до окончания войны.
Встал вопрос: как и на что жить дальше?
Пригодились знания актерского мастерства, полученные еще в школьные годы от корифея русского театра Александра Завадского.
Работал актером и ассистентом режиссера в Новочеркасском драматическом театре (отсюда начала свою карьеру великая русская актриса Вера Комиссаржевская), в театрах Ростова, Двинска (Латвия), в Закарпатском русском драматическом театре. Я всегда любил и сейчас люблю театр «до хрипоты». А после войны положение в театрах было аховое, заработную плату не платили, бегали к директору на поклон: «Саша, выпиши хотя бы 25 рублей, извини за подробности — жрать нечего!»
Гоняли на всевозможные выездные спектакли, массовые представления. И вот когда я понял, что начинаю потихоньку превращаться в доброкачественного массовика-затейника, то решил оставить театр.
Так в 30 лет пришлось снова поступать в институт — на этот раз в медицинский.
У меня отец всю жизнь проработал врачом; я видел, с каким уважением к нему относятся, захотелось и мне продолжить семейную традицию. В общем, стал специалистом в области хирургии костно-суставного туберкулеза. Получал удовлетворение от того, что могу избавить человека от боли, недугов.
Но хирург в то время получал 75 рублей, поэтому решил пойти врачом в море. Там платили в два-три раза больше. Такой взаимовыручки и порядочности, какая была у моряков, нигде больше не встречал. Десять раз пересекал экватор. Однажды мне пришлось оперировать матроса в центре Атлантического океана в 11-бальный шторм. У него перфорация — лопнул аппендицит, до берега еще четверо суток, нужно срочно оперировать. А как назло в этом рейсе не было медсестры и стерильных халатов. Замполит дал «добро» на операцию (в то время без его согласия нельзя было даже икнуть лишний раз).
Ассистировать мне согласились боцман и уборщица. Разделись до пояса (в том числе и женщина), парня привязали к операционному столу, его и себя обработали йодом; несколько матросов держали над больным мощную лампу, другие держали моих помощников, а меня пришлось буквально подвесить веревками над столом. Говорю: «Ребята, буду падать, хватайте меня за что хотите, но только не за руки!» Капитан сбросил ход, поставил корабль носом к волне, и я приступил к операции, которая длилась более четырех часов (в нормальных условиях такая операция длится не более 40 минут). По прибытию в Англию матроса отвезли в больницу, а уже через три дня его выписали. Здоров! Приходим домой, он говорит: «Доктор, я заказал в ресторане на весь вечер столик, приглашайте кого хотите и заказывайте все, что ваша душа пожелает». Выбирать особо не приходилось — не пригласить замполита и капитана я не мог.
В дальнейшем пришлось делать на корабле операции по внематочной беременности, открытой черепно-мозговой травме.
После того, как окончательно сошел на берег, предложили возглавить строительство Львовской больницы неотложной помощи на тысячу коек. Работал заместителем главного врача этой больницы.
За свою врачебную деятельность Генрих Давидович провел более 600 операций. А на его военном кителе — 5 орденов и 16 медалей.
В 1997 году переехал из Львова в Никополь. Сын работает стоматологом в Киеве, внучке 18 лет.
— А как давно вы пересели в инвалидную коляску? — спрашиваю я. Брови моего собеседника сдвигаются, лицо мрачнеет.
— Остался я без ноги благодаря «стараниям» хирургов больницы им. Мечникова.
Меня немного смутило такое заявление: бывший врач — и так говорит о своих коллегах!
— Под Сталинградом, когда мой самолет по ошибке сбили наши же зенитчики, я упал в плавни, два часа пролежал в ледяной воде и сильно обморозил ноги. Пока был молодой, это не давало о себе знать, а несколько лет назад нарушилось кровообращение. На левой ноге началась гангрена. Как врач я знаю, что надо было сделать мне так называемые «штаны» (искусственный сустав для ног — эндопротез), а эти… не могу назвать их врачами, говорят жене, что, мол, уже возраст не тот, да и стоить нам это будет дорого… Это так возмутило, что я начал кричать на них. Тогда они говорят: «Ах, ну да, вы же участник войны…»
А когда меня уже выписывали, один из них цинично сказал мне: «Если бы у вас было полторы тысячи долларов, то вы были бы с ногой».
Генрих Давидович нервно затягивается очередной сигаретой. Ему трудно понять новое время, в котором ценность человеческой жизни определяется весом его кошелька.
Нина Ивановна старается перевести разговор в другое русло:
— Но, слава Богу, еще не очерствели душой…
И звучат фамилии никопольских врачей, хирурга Константина Рудого, участкового врача 3-й горполиклиники Валентины Евтихиной, нарколога Евгения Зарубина, с которым Брандеру довелось работать.
Самое сложное, на мой взгляд, для журналиста — подобрать для собеседника последний вопрос, ведь ответ на него должен служить обобщением выраженных ранее мыслей.
— О чем жалеете? Что не успели сделать?
Брандер немного подумал и ответил:
— Не успел сказать много добрых слов, поставить многих негодяев на место, прочитать много интересных книг. Вопрос сложный, ведь для того, кто действительно любит жизнь, одной жизни мало.