Обычно это происходит у всех одинаково. Он кладет ладони на ее легкие девичьи плечи, потом привлекает к себе и, ощутив мгновение ее неосознанной податливости, дает волю рукам, губам, словам.

Она же своим восемнадцатилетним опытом понимая, что все еще можно предотвратить, чувствуя душой, что нехорошо это, но видя его восторг, вызванный ее обнажающимся юным телом, испытывая страх и гордость, переступает смело, открыто через запретную черту, из-за спешности происходящего не успевает анализировать свои и его действия и возвращается к реальности с новой пульсирующей мыслью: что же будет теперь?

А это «теперь» вытянется в томительное ожидание. Она будет считать дни «до» и «после», будет ревниво трепетать в затянувшихся разлуках, станет непривычно требовательной и унизительно покорной, пока не поймет однажды, что попала в число «не ты первая, не ты последняя». А от него, отдалившегося и равнодушного, от свободного и уверенного, останется внутри у нее дорогой, все существо ее меняющий комочек. И чем больше она будет ощущать его, чем сильнее он будет пробуждать в ней чувства материнства и горечи, тем страшней и неотвратимей навалится сознание – прервать.

Потом ей не будет вериться, что это она вступила в длинный коридор позора. Словно со стороны наблюдала за собой, «дающей показания» в гинекологическом кабинете: «Не замужем, не жила, последние были полтора месяца назад, сохранять не буду».

По мере продвижения по этому коридору она входила в двери лабораторий, приемного покоя, больничной душевой, в двери палаты.

— Ляжешь в шестую, — равнодушно произнесла дежурная сестра, просматривая тоненькую больничную карточку. — Чтоб через два часа была готова, ты в очереди девятая.

Войдя в огромную многоместную палату, она заметила устремленные на нее изучающие взгляды. Молча села на прогнувшуюся до пола кровать, поставила рядом сумку, в которой лежали снятые взамен на больничные вещи.

Прошел час. Где-то вокруг переговаривались, шептались, вздыхали, боязливо поглядывали на дверь.

Женщины собрались в основном «солидного» возраста, поэтому новенькая в своем розовом халатике казалась совсем юной. Соседки понимающе на нее поглядывали, заговорить не решались. Но она бы и не ответила, провалившись в свои мысли, беду и позор.

А жизнь внутри нее, не ведающая о скорой гибели, развивающаяся и растущая, вдруг властно и нестерпимо потребовала есть (с утра ведь не до того было). Но не забыла она захватить с собой булочку-рогалик да баночку с мелко нарезанным и засыпанным сахаром лимоном. Последнее время потребность в «кислом» была необычайной. Укусила рогалик, отпила кисло-сладкого сока, поела. Тумбочки возле кровати не было, и она поставила надпитую баночку рядом со своей сумкой на пол.

Марлевая шторка на двери колыхнулась, вошла сестра: «Первыми идут…» — она прочла несколько фамилий с карточек. Галя вздрогнула, услышав свою.

Женщины вдруг начали подниматься. Где визгливо, где жалобно заскрипели кровати, зашелестели пакеты, кто-то снимал нижнее белье, кто-то повязывал платочек. Галина тоже взяла с собой косынку. Она покрыла ею красивые каштановые волосы, отчего сразу стала строже и старше.

Вскоре все, кто был в палате, вышли в коридор и столпились озирающейся пугливой группкой у двери нужного кабинета. Из операционной доносился звон инструментов, слышались голоса.

Две первые женщины, разувшись у самого порога, скрылись за дверью. Через несколько минут раздался то ли стон, то ли плач. Все стоящие переглянулись. Кто-то, не выдержав, выдохнул: «Ой, как я боюсь, девчата!»

Галина стояла отстраненно. Ее по-прежнему не покидало чувство собственной непричастности ко всему происходящему. Она смутно догадывалась о совершающемся за дверью, с прежней силой любила свое крохотное существо и успокаивала себя неослабленной уверенностью, что задуманное ею зло гораздо меньше того, когда будет этот ребенок слышать упреки о безотцовщине, гулящей матери и о многом другом, на что так щедры «добрые» люди.

Когда настала Галина очередь, она тоже разулась у порога и прошла из-за ширмы в освещенную двумя большими окнами комнату. Вдруг новая непрошеная волна стыда охватила ее: манипуляции производил врач-мужчина, а за его спиной стояла кучка студентов — мальчиков и девочек. Они внимательно следили за действиями хирурга, работающего у одного из кресел. Цепкий глаз Гали сразу уловил напряженность позы лежащей женщины. Под ложечкой защемило от страха и сопереживания. Находящаяся здесь же сестра велела вошедшей лечь на кресло, и кто-то из студентов услужливо надел ей на ноги широкие бахилы. Галина видела движения врача, сидящего на круглом стульчике, она видела также окровавленные инструменты, складываемые хирургом в лоток. «Сейчас, сейчас закончу», — услышала она его глуховатый голос. Галя заметила любопытные взгляды мальчиков-студентов, осматривающих ее распластанное, залитое солнцем тело. «Еще не поздно уйти, уйти от этого страха и позора, а там пусть будет что будет, ведь живут другие и ничего». Девушке показалось, что кто-то сказал это вместо нее.

Справа все было закончено. Слышался шум воды, постукивали обмываемые инструменты.

Одна студентка подошла к Галине, коснулась руки: «Вы не бойтесь, все делается быстро. Немного придется потерпеть. Вы не рожали?» Галя покачала головой: нет. «Так это первый у вас?» — вырвалось у девушки-студентки. «А может, и последний! — вдруг пронзило Галину. — Я убью его, а другого мне уже не дастся». Слезы, крупные и тяжелые, покатились по ее лицу.

Галя увидела усаживающегося врача, почувствовала холод металла, вводимого им. Потом поясницу сковала внезапная схваткообразная боль. За ней последовала другая, раздирающая. Больная до ломоты сцепила зубы и схватилась руками за поручни кресла.

А боль бешеным огнем наполняла нижнюю часть тела. Хотелось вырваться, уползти от самой себя. Галя застонала, заметалась, она не слышала, что ей говорила студентка. Возник какой-то животный порыв оторвать, отгрызть, но только скорей освободиться от этих мук. Она втянула живот. Казалось, будто манипулирует врач не внутри ее чрева, а где-то под кожей у пупка, потому что было видно, как вздувались бугорки то слева направо, то сверху вниз.

Вставала она измученной, безразличной, опустошенной. Прижала руками ноющий живот, сгорбилась и, ступая босыми ногами, побрела к двери. Та же студентка подхватила ее за хрупкое тело и помогла идти. Галя услышала шепот: «Рубашка-то мокрая вся насквозь, бедная страдалица».

Ее ввели в палату. Боль не утихала. Почувствовала позывы на рвоту, закашлялась. Судорожные спазмы согнули тело пополам.

А внизу, на полу, стояла початая баночка с лимоном, засыпанным сахаром. Час назад жадные губы надпили янтарной кисло-сладкой жидкости.

Теперь не надо ничего. Но тогда зачем же все было? Зачем была любовь, для чего?