Я люблю тебя, жизнь! :: Такова жизнь

Кто знает этого человека давно, произносит только одно слово-приговор: «Спился». Те, кто видит его в первый раз, считают обыкновенным бомжем, с развитым от природы красивым голосом. На самом деле у этого человека есть имя, огромная по нашим сегодняшним меркам (девять детей) семья, квартира и даже дача.
Не бойтесь его безумных глаз, не пугайтесь его хищного оскала, подойдите к нему поближе, он расскажет вам о себе.
Единственный в Никополе заслуженный работник культуры УССР, 57-летний Олег Терещенко. В свое время его слушала вся страна. Он пел на одной сцене с Иосифом Кобзоном, Муслимом Магомаевым, трио Мареничей. У него были слава, деньги, почет и уважение.
Как так происходит, что на закате лет человек оказывается один на один со своей изломанной, избитой несчастьями и поражениями судьбой? Мы сидим с Олегом (так по-простому просил он его называть) в кафе. У меня бокал холодного пива, перед ним стопка водки.
— За знакомство! — он опрокидывает все содержимое внутрь, резко выдыхает, быстро закрывает нос рукавом рубашки, через секунду достает из кармана брюк огурец и со смаком откусывает хрустящий овощ. Как бы выразился какой-нибудь отставной прапорщик: «Детали речи для беседы надлежащим образом смазаны и настроены».
Слушать его трудно. Говорит он полуфразами, часто заключая свою речь рычанием или подмигиванием. Приходится договаривать за него, и когда я улавливаю его мысль, то в ответ слышу одобрительное: «Со-о-браж-а-а-ешь».
— Я появился на свет благодаря Сталину.
— !?
— В 1949 году Сталин запретил аборты, когда моя 14-летняя мать от 15-летнего подростка забеременела, р-р-р… — Олег откидывает голову назад и секунд 30 пристально смотрит мне в глаза. Заметив, что ожидаемый эффект произведен, начинает говорить еще быстрее. — Мать мною не занималась, воспитывала бабушка. А в три года я запел. Сам не помню, но бабушка рассказывала, что что-то украинское. После школы поступил в Киевское музыкальное училище им. Глиера, на вокальное отделение. Стипендия — 27 рублей, все время недоедал. Разве наешься ливерными пирожками за 3 копейки? Мы жили в общежитии института культуры, девок там — пруд! Они нас подкармливали. Я тогда был красавец, бицепсы там, трицепсы, в общем, девчонкам жутко нравился. Тут мне как раз в армию срок пришел идти. Можно было бы получить отсрочку, но в то время там кормили хорошо, и я решил, что «отслужу, как надо, и вернусь». Взяли вокалистом в Краснознаменный ансамбль песни и пляски Киевского военного округа. «Через две, через две зимы…» я в училище не вернулся. А тут мне армейские дружки говорят: «С твоим-то голосом иди сразу в филармонию». Пошел. Взяли. Направили в Кировоград. Выступал в известном тогда в Украине вокальном ансамбле «До-ре-ми». Потом выступал от Днепропетровской филармонии. А после прямой трансляции концерта по УТ-1, посвященного созыву Верховной Рады УССР, мне дали звание заслуженного работника культуры. Платили хорошо. Все деньги уходили на семью. Мы с женой решили — раз Господь детей дает, то аборты делать она не будет. У меня шесть сыновей и три дочери. Старшему сыну — 35 лет, младшему — 19. Десятый ребенок умер сразу же после рождения. А сейчас я законченный алкаш…
Он долго смотрит на пустую стопку, и я понимаю, что настал «момент истины». Я заказываю ему еще 100 граммов, себе пиво и смотрю, как жадно заглатывает он горькую.
— Когда люди перестали бояться тратить большие деньги, меня стали приглашать на свадьбы, различные торжества, — продолжает рассказ Олег. — Всегда наливали, редко отказывался. «За-гу, за-гу, загулял, загулял парень, эх, парень молодой, эх, молодо-о-о-ой…». Не успевал опохмеляться… «В красной да рубашоночке хорошенький такой!..» Теперь водка для меня — воздух.
— А дети общаются с вами? — спрашиваю я его осторожно.
— Стесняются они меня. Но оно и правильно, я на них не обижаюсь. Дети мои все устроены. Девочки замужем. Зятья хорошие.
— Может, помогают вам?
— А что, разве я похож на нищего!?
Чтобы не обидеть собеседника я отрицательно покачал головой.
— Я свободный человек. Захотел — спел, захотел — выпил. Вот ты мне скажи, — тронул он меня за руку, — мог я при советской власти встать на улице и просто петь? Да через полчаса я бы уже сидел в дурдоме. А ведь мне, кстати, грозило два года за тунеядство, — видя, что я весь во внимании, продолжает, — тогдашний заместитель начальника милиции обещал упрятать меня за решетку. А я при нем порвал свою трудовую книжку. Но немного на нарах все же посидеть пришлось.
Мы выходим на свежий воздух и закуриваем. К нам подходит подросток и обращается к Олегу:
— Слышь, мужик, давай спой.
Олег становится в позу, что-то долго пытается ответить наглому пареньку, но с губ его слетает лишь какое-то невнятное бормотание.
— Ну, пой давай, я тебе денежку дам.
Бормотание Олега переходит в глухое мычание, но вдруг он резко запрокидывает голову:
— Эй, моряк, ты слишком долго плавал… — почти рычит он старый шлягер. — Я тебя успела позабыть…
Я с укоризной говорю пареньку:
— Он, между прочим, заслуженный работник культуры.
На лице подростка никаких новых эмоций.
— Бомж он заслуженный, — говорит он.
Олег поет, прохожие, ухмыляясь, показывают на него пальцем, старушки подозрительно оглядываются.
А я вижу, как чистые звонкие ноты, словно пестрые птицы, порхают над Олегом, плетя «надежды маленький оркестрик».
Пой, Олег, пой громче, чтобы не слышать, как стонет твоя судьба!