Дверь на бал сатаны

Ничего не могу сказать по поводу кота Бегемота и прочих персонажей из романа — лично я их не видела, хотя рассказывали всякое. Но сама огромная квартира, казалось, дышала и, как океан Солярис, могла родить любой образ. Особенно это чувствовалось ночью. Именно с наступлением темноты «оживал» старый паркет и начинал скрипеть то тут, то там, будто от чьих-то легких шагов. Эти «шаги» слышали даже самые скептически настроенные гости. Большинство считали, что это дух самого Булгакова.

Ходить ночью по квартире было страшновато, тем более что свет был всего в паре комнат. Возникало сильнейшее ощущение чьего-то дыхания в затылок. Самой страшной была комната, где жил сам Булгаков. Прямо напротив нее в абсолютно темной нише стояло четырехметровое старое зеркало в черной толстенной раме. Оно немного искажало отражение и делало его чуть темнее. Кого только, по слухам, в нем не видели! Многие считали его входом в то самое измерение, где проходил бал.

Ночью в нем отражалась комната, и, как ни вставай, ты оказывался спиной либо к самой комнате, либо к этому зеркалу. Абсолютно у всех на этом месте возникала жуткая паника. А легенды гласили, что, если выдержать, стоя так лицом к зеркалу какое-то время, твое отражение превратится в другое, которое ответит на любые вопросы. Мол, у кого-то получалось. Я пыталась, но через минуту ужас делался невыносимым, и я сбегала.

Как-то там у молодого парня остановилось сердце. То есть он вскрикнул, а когда мы прибежали — лежал на полу. На «Скорой» отправили в больницу. Врачи сказали: инфаркт. Может, пить надо меньше, а может...

Еще одна девушка просто исчезла. Ночью ушла из квартиры. Последний раз ее видели на подоконнике четвертого этажа. Она сказала, что хочет побыть одна. А
утром исчезла. Навсегда. Ни дома, ни в квартире так и не появилась. Она дружила с Никой Турбиной, писала стихи и считала себя ведьмой.

В общем, мистики было много. Бывало, в квартиру приходили люди, которые всерьез считали себя вампирами. Но это казалось скорее смешным, чем страшным.

Самое зловещее, что я помню, пожалуй, даже ужаснее зеркала, была девочка с порезанными венами, на коленях перед дверью плачущая: «Любви нет... Пусть Воланд заберет меня! Не могу больше жить!» Она искромсала себе бритвой всю руку, а кровь все останавливалась и останавливалась, не текла. А потом приехала «Скорая». Мы всю ночь тогда говорили о том, что не важно, к кому сюда люди приходят, важно, что этот кто-то их действительно понимает и спасает.

Как соседи изгоняли «нечистую силу»

С годами я все реже бывала в доме Булгакова. Некогда. Надо было учиться, работать. В середине 90-х до меня дошли слухи, что академию хиппи разогнали, потому что загорелся самодельный камин и квартира выгорела. Потом я узнала, что закрасили все рисунки снаружи дома. Под серым слоем краски погибла Маргарита с нарциссами, а на ее месте появились вывески компьютерной и юридической фирм.

«Нехорошая» квартира тоже постепенно менялась. Под опеку ее взял Фонд Булгакова под предводительством знаменитого профессора-булгаковеда Мариэтты Чудаковой. Из неформальной тусовки она превратилась в музей. Но в 2002 году жильцы дома сообща решили уничтожить «нехорошую» квартиру.

Дело в том, что соседи всегда считали обитателей квартиры № 50 «нечистой силой», сатанистами, а в лучшем случае просто хулиганами. Больше всех «бдила» дама из 48-й. Ее даже прозвали Аннушкой за скандальный характер. В милицию она звонила с жалобами самого фантастического содержания. Например, что у нас проходят дьявольские мессы и мы кого-то приносим в жертву. При этом она якобы слышала стук падающих тел. «Тела», бывало, падали, не спорю, но жертвоприношения тут были ни при чем. Однажды, когда в квартире выступал Юрий Шевчук — тихонько пел под гитару и рассказывал, как он ездил в Чечню, — в дверь ворвались омоновцы с автоматами. Аннушка позвонила в милицию с версией: «Там стреляют!» Следом вбежали соседки и, как всегда, устроили скандал. А когда артист попытался дружески приобнять одну из них за плечи, тетенька завизжала: «Не трогайте меня! Меня только муж может трогать!»

— Я мирил чеченцев и русских, — вздохнул Шевчук. — Но здесь сдаюсь.

Было дело, одна из местных бабулек гонялась за мной с распятием по лестнице. «Что, чертяка, боишься?» — радовалась она. Я боялась, распятие было тяжелым, а она метила мне по башке. Другая тетка постоянно поливала нас освященной водой из трехлитровой банки.

— Мы тут живем! — кричали измотанные жильцы. — Хватит устраивать в жилом доме капище!

— Здесь мемориальная квартира, — отгавкивались мы. — А кому не нравится жить в доме с историей, продавайте комнаты и покупайте себе квартиры в другом месте!

Понять можно и тех, и других. Необходимо было вмешательство властей, но увы...

Смерть подъезда

В результате в 2000 году власть в свои руки взял житель Александр Морозов. Он назначил себя управдомом и объявил войну Фонду Булгакова, занимающему квартиру № 50. Мол, нечего музею в жилом доме делать.

И вот, придя однажды к знакомому подъезду, я обнаружила там идеально выкрашенное крыльцо, железную дверь на кодовом замке и дядьку-охранника, который зло орал: «Нечего там смотреть! Все закрасили! Никакого музея больше нет, идите отсюда!»

Но тут в войну вступило товарищество собственников жилья, неожиданно скупившее большую часть дома. В квартире № 52 они открыли культурный центр «Булгаковский дом» с выставками, лекциями, ящик для писем. Черного кота Бегемота завели... Столь богатый и сильный противник оказался не по зубам управдому. Он приутих.

Тут воспрял духом и Фонд Булгакова в «нехорошей» квартире. Они получили разрешение от префектуры на аренду квартиры минимум на ближайшие пять лет. Сделали ремонт, мемориальные комнаты с обстановкой 20 - 30-х годов, отвоевали право для посетителей проходить через подъезд с часу дня до шести вечера.

Но тут управдом сделал хитрый ход — подал в суд иск о защите его религиозных чувств от сатанистов. Что тут началось! Чуть ли не наперегонки булгаковцы освятили помещение, повесили иконы, в «нехорошей» квартире скоро начала работать выставка церковного искусства. Мне повезло увидеть глаза молодой иконописицы, которая пришла готовить выставку и набрела на висящие в коридоре иллюстрации к «Мастеру и Маргарите». От разгула бесовщины такого высокого художественного качества у девушки явно был культурный шок.

Я человек нерелигиозный и могу чего-то недопонимать, поэтому лучше помолчу. Но сам Булгаков с его любовью к бытовой сатире смолчал бы вряд ли.

Казненное чудо

Саму же «нехорошую» квартиру, где побывала неделю назад, после ремонта я узнала с трудом. Мистическим образом куда-то исчезло зеркало. Новый паркет больше не скрипит под таинственными шагами. Никакой чертовщины. Уютный, чистый музей.

Правда, директор Инна Мишина говорит, что дух Булгакова по-прежнему там. Например, по ее словам, здесь не уживаются люди «с червоточиной, которые думают не об искусстве, а о выгоде», — он выгоняет.

Однако впервые за всю свою жизнь, стоя ночью в том самом подъезде, вместо густого ощущения чуда я почувствовала острую, шипучую жалость. Как когда кто-то плачет.

На закрашенных стенах десятки неопрятно намалеванных черных и зеленых квадратов — это то «управдом», то сами фондовцы замазывают появляющиеся надписи. «Управдом» — все подряд, фондовцы — матерные стишки. Что-то остается, но интересных надписей, какие были раньше, очень мало. Красивых, как раньше, картин нет вообще. Зато на одной из стен — здоровенная фашистская свастика. Бедный мой, бедный израненный подъезд...

Не чувствуется там больше того духа — незримого, всесильного, вмещающего в себя сразу все образы булгаковского романа, — который когда-то хранил нас в автостопах и спас порезавшую вены девочку.

Вспомнив старый ритуал, задаю вопрос: «Тебе больно?» Поднимаю глаза и вижу цитату-ответ: «Боги, боги, какая пошлая казнь! Но молю, скажи, что ее не было?» — просит человек в плаще. «Конечно не было... Клянусь, — отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются».